Пер Лагерквист "Палач"

Вестминстерский дворец в Лондоне Апельсины Интересные факты Арбуз Интересаные факты Выращивание астильбы Бананы Интересные факты

Пер Лагерквист написал свою повесть «Палач» в 1933 году, под впечатлением от фашистского переворота в Германии. Но повесть не об этом, вернее не только об этом.

Повесть разделена на две части. В первой изображен средневековый трактир, длинный стол, на одном конце которого сидит палач в своем кроваво-красном палаческом одеянии и с клеймом палача на лбу.  Грузно нависла над столом его могучая фигура, рука обхватила лоб. Рядом с ним на этом конце стола не сидел никто. Рука служанки дрожала, когда она наполняла его кружку.

На другом конце стола галдели за хмельным питьем несколько ремесленников и полупьяных подмастерьев из околотка. Фигура палача постоянно привлекала их внимание, вызывала острое любопытство. Естественно, разговор крутился вокруг смертей, виселиц, казней, отрубленных голов.

Палач для нас олицетворение зла. Он – убийца, он тот, кто хладнокровно исполняет приговор, он – худший из людей. Что может быть ужаснее его ремесла? Мы привыкли думать штампами, эти мысли о палаче – один из таких штампов.

Я представила себя в этом трактире. Смогла ли бы я сесть за один стол с палачом, пусть и в самом дальнем конце стола? Скорее всего, нет. Это всё равно, что сесть за один стол с Дьяволом, с Сатаной. Но палач – человек. И что я о нем знаю? Мои представления о нем почерпнуты из книг, из системы взглядов, навязанных нам обществом. И это записано глубоко внутри нас.

Если спросить себя, что конкретно я имею против этого конкретного палача? Я ответить не смогу. Палач для меня символ, олицетворение Зла, а не этот живой человек. Невольно задумываешься, а правильно ли это?

А вот люди, сидящие в трактире, не отягощены образованием, и связанными с ним идеями и представлениями. Их ум девственно чист, и они исследует это явление без всяких предвзятостей и предубеждений.

Они рассуждают о Зле, рассматривая его со всех сторон, как бы пробуя «на зубок». Простые, невежественные люди находят и смешную сторону в этом процессе. Говорят о пальце висельника, подвешенном на нитке в бочке с пивом. Нет забористее такого пива!

И смешные эпизоды вспоминаются, всякие байки о моментах повешения. Многие считают, что сила огромная высвобождается в момент смерти. Надо только уметь эту силу использовать. Тут уж потоком льются всевозможные суеверия и предрассудки.

— Ясное дело, в палаче, как ни в ком, сила таится, даром он, что ли, подле самого зла обращается? А что топор и иное палачево оружие силу в себе таят, тоже верно. Оттого к ним никто и притронуться не смеет, как и ко всему, до чего заплечный мастер касался.

— Что правда, то правда.

— Зло — оно, брат, власть имеет, какая нам и во сне не снилась. Попадешь ему в лапы — пиши пропало, не выпустит из когтей.

Эти наивные люди на многих примерах из жизни убеждены, что процесс казни несет в себе не только зло. Что в другой своей грани он становится для кого-то добром.

Вот палач снимает проклятие с ребенка, которому на роду написано быть повешенным. И именно жена палача, которую все в округе травят, не побоялась прийти к матери ребенка и предостеречь её.

Вот и рассуждают мужики:

— И впрямь зло — штука диковинная, против этого кто ж спорить станет.

— Вроде как в нем и добро вместе сокрыто.

— А священнику, глядишь, и не совладать бы.

— Куда, и думать нечего, тут зло верховодило, у него он был под пятой!

Они посидели в задумчивости. Отпивали по глотку и отирали губы.

— Ясное дело, и палач добрым может быть. Всякий слыхал, он болящих да страждущих и которые люди до крайности дошли, случается, из беды вызволяет, когда уж все лекари от них отреклись.

— Да. И что страдания ему ведомы, тоже правда истинная. Он, поди, сам муку принимает от того, что творит. Известно же, палач всегда прощения просит у осужденного, прежде чем его жизни лишить.

Или трогательный рассказ, как палач не смог казнить красивую женщину – влюбился в неё с первого взгляда.

Не у меня одной при чтении первой части шла внутри перекличка с «Мастером и Маргаритой» Булгакова, и я, пожалуй, тоже приведу эпиграф:

Так кто ж ты, наконец? -- Я - часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.

Гете. «Фауст»

Теперь вторая часть повести. Мы переносимся в XX век. Тоже зал ресторана. За столом сидит палач в кроваво-красном одеянии и с палаческим клеймом на лбу. Он как будто века смотрит на творящуюся вокруг него человеческую комедию. На первый взгляд кажется, что в «культурном» обществе отношение к палачу не изменилось. Тот же интерес, те же попытки заговорить. Но это только на первый взгляд.

Что изменилось? У культурных людей XX века не стало страха перед палачом. Любопытство, щекотание нервов, но не страх. Палач для них и диковинная зверюшка, и кумир. Он – олицетворение идеи насилия, которая господствует в том обществе.

Только смотреть на него — со смеху помрешь! И это палач, а! Фу, да на что он такой годится! Пулеметы — вот что нужно! И гранаты!..

У людей XX века уже нет той открытости и непредвзятости в восприятии мира. Их умы заполнены взглядами, теориями, идеями о том, каким должен быть этот мир. У них своя идеология, и идеология настолько страшная, что часто возникает мысль: да люди ли они?

Вот образчики их высказываний:

Насилие является наивысшим проявлением не только физических, но и духовных сил человечества! Это факт, который благодаря нам стал наконец совершенно очевидным. А тех, кто думает иначе, мы будем переубеждать именно путем применения насилия, и уж тогда-то они, безусловно, в это поверят, или вы так не думаете?

Мы выдвинем категорическое требование: все инакомыслящие должны подвергаться кастрации! Это диктуется элементарной необходимостью, если мы хотим закрепить победу своих идей!

Поймите, никакое иное мировоззрение, кроме нашего, никогда больше не будет существовать ! С этим покончено, понимаете, раз и навсегда!

— Ясно, что нам необходима война! Война равнозначна здоровью! Народ, не желающий войны, это больной народ!

Тут же на месте убивают человека, позволившего себе проявить хоть каплю здравого смысла.

Грянул выстрел, и тело глухо бухнулось.

— Унесите эту падаль!

— Да ладно, пусть валяется, кому он мешает.

Точно также убивают чернокожих музыкантов только за то, что они посмели перекусить в перерыве между игрой в присутствии белых. Их гоняли по залу, убивали. Оставшихся, израненных, заставили играть.

Белые танцевали, подпрыгивали и подскакивали в лад музыке. Танцевали повсюду, по всему огромному залу, все бурлило, как клокочущее варево в ведьмином котле. Лица горели после боя и от жары в помещении, тяжелые испарения расходились душными волнами, умирающие хрипели, валяясь между столиками, их отшвыривали ногами танцующие пары.

Да люди ли они?

Это всего лишь 1933 год. Все ужасы и зверства фашизма ещё впереди. Но гений Лагерквиста уже предвидел…

В какой-то момент мне показалось, что безучастный ко всему палач единственный нормальный среди них. А этот сброд возбуждало присутствие палача.

Могучая фигура палача вселяет в нас уверенность и мужество! Пусть он ведет нас — единственный, под чьим водительством мы без колебаний пойдем вперед!

Приветствуем тебя, наш вождь, с твоими священными эмблемами, символами всего самого святого и драгоценного, что есть в нашей жизни и что откроет новую эру в истории человечества! Кровь — вот цвет человека! И мы знаем, мы тебя достойны! Мы знаем, ты можешь смело на нас положиться, когда мы, ликуя, возглашаем: «Слава тебе! Слава!»

Палач смотрел на них без единого слова.

— Но… но разве ты не палач? — спросили его с некоторым сомнением.

Тот, к кому они обращались, отнял руку ото лба, на котором было выжжено палаческое клеймо, — гул восторга пронесся по толпе.

И вот Палач всех времен и народов заговорил:

— Да, я палач! — сказал он. И он поднялся, огромный и устрашающий, в своем кроваво-красном одеянии. Взоры всех устремились на него, и стало так тихо в гремящем, ревущем зале, что слышен был звук его дыхания.

— От рассвета времен справляю я свою службу, и конца ей покамест не видно. Мелькают чередой тысячелетья, народы рождаются и народы исчезают в ночи, лишь я остаюсь после всех и, забрызганный кровью, оглядываюсь им вослед — я единственный не старею. Верный людям, я иду их дорогой, и не протоптано ими такой потаенной тропки, где не разжигал бы я дымного костра и не орошал землю кровью. Искони я следую за вами и останусь при вас, пока не прейдет ваш век. Когда, осененные божественным откровением, вы впервые обратили свой взор к небу, я зарезал для вас брата и принес его в жертву. По сей день помню клонимые ветром деревья и отсветы огня, игравшие на ваших лицах, когда я вырвал его сердце и бросил в пламень. С тех пор многих принес я в жертву богам и дьяволам, небу и аду, тьмы тем виноватых и безвинных. Народы стирал я с лица земли, империи опустошал и обращал в руины. Все делал, чего вы от меня хотели. Эпохи я провожал в могилу и останавливался на мгновение, опершись на обагренный кровью меч, покуда новые поколения не призывали меня молодыми нетерпеливыми голосами. Людское море я взбивал в кровавую пену, и беспокойный шум его я заставлял умолкнуть навек. Пророков и спасителей я сжигал на кострах за ересь. Человеческую жизнь вверг я в пучину ночи и мрака. Все я делал для вас.

И поныне меня призывают, и я иду. Я озираю просторы: земля лежит в лихорадке, в жару, а из поднебесной выси слышатся скорбные вскрики птиц. Настал час злу выбросить семя! Настал час палача!

Солнце задыхается в тучах, отсырелый шар его зловеще тлеет пятном запекшейся крови. Вселяя страх и трепет, я иду по полям и сбираю свою жатву. На челе моем выжжено клеймо преступления, я сам злодей, осужденный и проклятый на вечные времена. Ради вас.

Я осужден служить вам. И несу свою службу верно. Кровь тысячелетий тяготеет на мне.

Душа моя полна вашей кровью! Глаза мои застланы кровавой пеленою и ничего не видят, когда вой из человеческих дебрей достигает меня! В ярости крушу я все и вся — как вы того хотите, как вы кричите мне! Я слеп от вашей крови! Слепец, заточенный в вас! Вы моя темница, из которой мне не вырваться!

Кто же Он тогда, и кто же мы?

А палач продолжал:

Отчего я должен нести на себе все! Отчего все должно ложиться мне на плечи! Весь страх, вся вина, все содеянное вами! Отчего вся пролитая вами кровь должна вопиять из меня, чтобы мне никогда не узнать мира! Проклятья злодеев и жалобы безвинных жертв — отчего моя злосчастная душа должна страдать за все!

А Палач рассказывал, как он распял Христа.

Мне ведь и плетьми пришлось его сечь на темничном дворе, как будто он и без этого не умер бы, — тело его у меня под руками было израненное и вспухшее. И так мне сделалось все постыло, что я едва смог поднять его крест.

Люди же возрадовались, когда я его поднял. Они кричали и ликовали, увидев, что он наконец распят. Я не запомню такой радости на лобном месте, какая была, когда я распял его! И они насмехались над ним, и глумились, и изрыгали хулу на несчастного, пеняя ему, что он возомнил себя их мессией, их Христом, — и что они там еще про него говорили… Они плевали в него, смеясь над его страданьем. Он зажмурил глаза, чтобы не видеть людей в ту минуту, когда он спасал их. И, быть может, старался думать о том, что все же он царь их и божий помазанник. Терновый венец, ими сплетенный, смешно свесился набок на его окровавленной голове. Мне стало тошно смотреть, и я отвернулся.

Но прежде, чем он испустил дух, сделалась тьма по всей земле, и я слышал, как он громким голосом возопил:

— Боже мой, боже мой, для чего ты меня оставил!

И тогда Палач пошел искать бога.

И, покинув землю, я отправился в небеса, где хотя бы дышалось вольней и легче. Я шел и шел, сам не знаю сколько. Он обитал ужасающе далеко, господь бог.

Наконец я увидел его перед собою: он величаво восседал на престоле средь небесных просторов.

Палач просил бога освободить его от этого палаческого ремесла, ибо не было у него больше сил справлять его.

Но бог не замечал его. Шаровидные очеса его, пустые и мертвенные, уставлены были в пространство, как в пустыню.

— Сегодня я распял твоего единородного сына! — крикнул я в диком неистовстве. Но ни одна черта не дрогнула в суровом, бесчувственном лице его. Оно словно вырублено было из камня.

Мёртвый бог, которому нет до нас никакого дела.

Я понял, что он не был его сыном. Он был из человеческого рода, и надо ль удивляться, что обошлись с ним так, как принято у них обходиться со своими. Они распяли всего лишь одного из себе подобных, как было у них в обычае.

Я ваш Христос, с палаческим клеймом на челе! Ниспосланный вам свыше!

Ради вражды на земле и в человеках зловоления!

Бога своего вы обратили в камень! Он мертв давным-давно. Я же, ваш Христос, я живу!

Я свершаю по миру свой ратный путь и вседневно спасаю вас в крови! И меня вы не распнете!

Я тоскую по жертвенной смерти — как когда-то мой несчастный, беспомощный брат. Быть пригвожденным к кресту — и испустить дух, растворившись в глубокой, милосердной тьме! Но я знаю, этот час не придет никогда. Я должен отправлять свою службу, доколе пребудете вы.

Я тоскую о времени, когда вы будете стерты с лица земли и занесенная рука моя сможет наконец опуститься. Тихо, нет больше хриплых голосов, взывающих ко мне, я стою одиноко и гляжу окрест себя, понимаю, что все завершено.

И я ухожу в вечную тьму, швырнув на пустынную землю свой кровавый топор — в память о человеческом роде, некогда здесь обитавшем!

Становится страшно. Если мы не остановимся, действительно будем стёрты с лица земли. Мы мчимся по жизни в круговороте своих дел, обо всем остальном забыв, ни о чем другом не думая. Но когда-нибудь может наступить конец…

И ещё палач говорил про женщину. Женщину, похожую на нищенку:

И я бы рухнул без сил, если бы рядом со мною не стояла она.

— Я отворачиваюсь, ибо мне нестерпимо видеть, как прекрасна земля. А она все стоит и смотрит в окно, покуда не смеркнется.

Она, как и я, узница в нашем общем жилище, но она может смотреть на земную красу — и жить.

Дом палача она держит в чистоте и прибирает так, будто это жилье человека. На столе, за которым я ем, она расстилает скатерть. Я не знаю, кто она, но она со мною добра.

Когда на дворе темнеет, она гладит рукою мой лоб, говоря, что на нем больше нет палаческого клейма. Она не такая, как все, она может меня любить.

Я спрашивал у людей, кто она, но они не знают ее.

Можете вы сказать мне, для чего она любит меня и смотрит за нашим домом?

Женщина, похожая на нищенку, была рядом с ним на протяжении всей его речи. И когда  Палач собрался уходить,

она поднялась с места и заговорила с ним ясным и тихим голосом, и лицо ее светилось затаенным, мучительным счастьем.

— Ты знаешь, что я буду ждать тебя! Я буду ждать тебя среди берез, когда ты придешь, изнеможенный и выпачканный кровью. И ты приклонишь ко мне свою голову, и я тебя буду любить. Я поцелую твой горящий лоб и сотру кровь с твоей руки.

Ты знаешь, что я буду ждать тебя!

И опять сходятся противоположности: Добро и Зло, Любовь и Смерть.

Женщина, олицетворяющая Любовь, которая спасет мир. Может быть…